May 7th, 2009

3

Бельские просторы № 3

На работе прорвался в свой ЖЖ, думаю, некто страшный и его подломит, потому тороплюсь)))

Поскольку не могу тут найти нормальной пдфки четвертого номера, представлю третий.
Его (и первый со вторым) вы
найдете здесь
Номер ничего так. Там проза Максима Яковлева, Оксаны Кузьминой, Всеволода Глуховцева. В круге чтения Кирилл Анкудинов, Олег Лукошин, в публицистике - мое эссе из моего же жж)).
В поэзии - стихи Ларисы Керчиной, Вадима Султанова и Марианны Плотниковой. Марианна недавно завела ЖЖ
smallflower_ru , где выкладывает новые стихи, идите и читайте, не пожалеете, поскольку это редкая поэзия.
Пока все.
С наступаюшим Днем Победы всех (даже фошыстов - чтобы помнили)!
</span>
3

Генерел, Поэт и Смерть

Сегодня до меня дошли одновременно две вести.

Умер генерал армии Валентин Варенников. Кто-то знает его как члена ГКЧП, для меня он - в годы афганской войны  первый заместитель начальника Генерального штаба Вооружённых Сил СССР. Моя линия судьбы прогла рядом с его линией 18 апреля 1987 года, когда четырьмя бортами мы должны были лететь с ним на переговоры с полевыми командирами. В то утро при запуске у меня сгорел вспомогательный турбоагрегат и я никуда не полетел к моему удовольствию, поскольку... Но об этом написано в Бортжурнале, история "За стингером". Жизнь дополднила ту историю. Переводчик А. Грешнов, прочитав Бортжурнал, написал, что в тот день генерал и его команда полетели тремя бортами, был перегруз, над Гератом попали в переделку, чуть не посыпались. А я в это время просто спал на своей койке...
Пусть генерал попадет туда, куда должны попадать настоящие генералы - в Министерство  Обороны под начало Верховного.

...И умер поэт Лев Лосев. Человек, полярный генералу, - хотя бы по месту жительства на территории потенциального противника.
Тут много расписывать не надо. Читайте его стихи.
Один из лучших поэтов современности.
Только одно, мое любимое:

С ГРЕХОМ   ПОПОЛАМ
(15 июня  1925 года)

...и мимо базара, где вниз головой
из рук у татар
выскальзывал бьющийся,  мокрый, живой,
блестящий товар.

Тяжелая рыба лежала, дыша,
и грек, сухожил,
мгновенным, блестящим движеньем ножа
ее потрошил.

И день разгорался с грехом пополам,
и стал он палящ.
Курортная шатия белых  панам
тащилась на пляж.

И первый уже  пузырился и зрел
в жиру чебурек,
и первый уже с вожделеньем смотрел
на жир человек.

Потом она долго сидела одна
В приемной врача.
И кожа  дивана была холодна,
ее — горяча,

клеенка —  блестяща, боль —  тонко-остра,
мгновенен —  туман.
Был  врач из евреев, из русских сестра.
Толпа из армян,

из турок, фотографов, нэпманш-мамаш,
папашек, шпаны.
Загар бронзовел из рубашек-апаш,
белели штаны.

Толкали, глазели, хватали рукой,
орали: «Постой!
Эй, девушка, слушай, красивый  такой,
такой молодой!»

Толчками из памяти нехотя, но
день вышел, тяжел,
и в Черное море на черное дно
без всплеска ушел.

Как вата, склубилась вечерняя мгла
и сдвинулась с гор,
но тонко закатная кровь протекла
струёй на Босфор,

на хищную  Яффу, на дымный  Пирей,
на злачный Марсель.
Блестящих  созвездий и мокрых морей
неслась карусель.

На гнутом дельфине —  с волны на волну —
сквозь мрак и луну,
невидимый  мальчик дул в раковину,
дул в раковину.