Category: музыка

3

25 лет между концертами

Вчера с другом - борттехником М. (кто читал Бортжурнал) побывали на концерте Александра Розенбаума. Летом 1987 года он давал концерт в Афганистане, перед нами, вертолетчиками 302 эскадрильи. Тогда, приспособив японский радиомикрофон и японский же двухкассетник с фм-диапазоном, мы записали концерт. И сегодня подарили старому знакомому оцифрованную запись. Конечно, я подарил Бортжурнал (там есть история о том концерте) - отплатил своим автографом за его, который он оставил на моей кассете с той записью)), ну и конечно, сентябрьский номер БП - с предложением дать нам подборку. А.Р. обещал подумать, т.к. непесенных стихов у него по его словам немного, а он понимает разницу...
А концерт был великолепен - я, честное слово, не ожидал. Он на фото - за десять минут до начала - выглядел уставшим. Но два часа - и с каждой песней все мощнее.  И очень меня удивило - приятно! - что зал ГДК (Синтезспирта) был до отказа, люди пели всем залом, и вся публика была по-хорошему советской. Тысяча (или больше) потенциальных читателей БП))
Розенбаум Шинданд
Розен баум Уфа
Сцена
3

48 - половинку просим

Так совпало - про половинку. Опять же, 24 года назад случилось событие, которое связано с моим другом, которому, в свою очередь, сегодня - те самые 48. С ними я его и поздравляю, хотя он человек не компьютерный, и этого поздравления не увидит. Так пусть же остается таким же нормальным человеком, для которого реальная жизнь и собственные фантазии дороже, чем эта виртуальная действительность.
Ну и в подарок - кусок бытия 24-летней давности - отрывок из истории, которая полностью (и еще две с нею) выйдет в августовском номере = но не "Бельских просторов". Итак, отрывок про друга Рауля (дружим уже 31 год) из бортжурнального рассказа

Так писал Заратустра
(отрывок)
...

Поздно вечером на кухне борттехник писал письмо другу. Друг жил далекой мирной жизнью – ходил в библиотеку, в филармонию, на выставки, читал Гессе, обоих Маннов, Боргена и Бохеса, пел в душе: «Мулатка, просто прохожая, как мы теперь далеки», ненавидел армию и писал в письмах борттехнику Ф., что появилась гениальная группа, которая поет смелые песни про Америку и про шар цвета хаки, и что все стремительно меняется, пока он там занимается непонятно чем. Именно поэтому борттехник Ф. писал письма так, словно он был туристом в экзотической стране, – о местных обычаях вроде мужской дружбы, когда один ведет джругого за мизинец, о том, что стоя мочиться мужчине здесь не положено – только на коленях, – о волшебных лавках, в которых есть все, не только тряпки, но и радиомикрофон, который я купил и привезу, чтобы ты, наконец, смог записать кассету своих песен и послать ее Тухманову.

Про войну борттехник тоже писал, но старался делать это так деликатно, чтобы не ранить душу товарища, который в это самое время читал с пожелтевших страниц то, что говорил Заратустра. И борттехник, сидя в месте рождения пророка, невольно писал слогом его. Он писал про белое небо и красные горы этой страны, про адскую жару, которой дышит зев плавильной печи. «А тут ею дышим мы и наши железные звери. Но мы привыкли к ней, и она уже не трогает нас, эта волшебная жара, – и винтокрылые наши звери, поначалу так тяжело взлетавшие, тоже привыкли, и начали тащить веселее, выше, быстрее, посвистывая и потряхивая, – такие пятнистые хищники снаружи и такие смешные внутри – с лавками, обтянутыми голубым дерматином в кракелюрах, с оранжево-желтыми облупленными баками, с обшарпанным голубым рифленым полом, с непромытыми бурыми пятнами под теми баками. Они уже сами рвались в это небо, и мы шли на поводу у своих нетерпеливых машин – мы вылетали на охоту ранними прохладными утрами, когда восточные горы еще чернели на фоне лиловых шелков, когда ветер еще не прошел через горнило, и тоже был шёлков – его еще можно впускать в открытые блистера и выпускать в открытые двери, как восточный платок через кольцо. А в открытой двери твоей машины на расстоянии вытянутой руки  лилась утренняя  прохладная еще земля, – мы шли так низко, что сбивали колесами маковые головки, пролетая над маковыми полями, и потом, уже на стоянке, ко мне приходил пес Угрюмый и лизал эти колеса, становясь все добродушней, пока не превращался в щенка, а две сопровождающие его – черная и рыжая, одна на удалении, вторая, оборачиваясь, поднимая губу, обнажая белый клык и утробный рык, – две эти поджарые суки смотрели на хозяина непонимающе, потому что никогда не пробовали маковых колес, – и становились ему как матери...».

Так говорил борттехник Ф. своему другу, а вернее, самому себе, будущему.

Вот и в этот вечер борттехник рассказывал в письме не про то, как они искали пропавший самолет. Он писал про девочку с бидончиком, полным козьего молока, которое она протянула белому богу, спустившемуся с неба на железной стрекозе...

Прошло десять лет. Бывший борттехник Ф. написал рассказ про змея вползающего и про змейку заглатывающего.  Прочитав его, друг спросил:

– Это ты про ту девушку-афганку, которую трахнул на самой границе с Ираном?

– Я трахнул? – искренне удивился бывший борттехник. – Бог с тобой, золотая рыбка, с чего ты взял?"

На этом интригующем месте автор обрывает дозволенную речь - а начало и окончание читайте (если не случится чего-нибудь из ряда вон - русский август на сюрпризы горазд) в 8-м номере известного московского журнала. Запоздало посвящаю этот рассказ другу Раулю, - в день его 48-летия.

3

Веснянка и Мапенькая скрипка

Немного о связи литературы и жизни.
Это фото Сергея Леонтьева называется "Веснянка". Тот, кто откроет 9-й номер "Бельских просторов", увидит на 2-й стр. обложки эту гениальную фотку.
В номере есть два текста, которые родились после того, как их будущие авторы увидели этот снимок.
Наша маленькая скрипка  Игорь Фролов
Веснянка  Алексей Кривошеев

В первом тексте совпадения типа с прототипом, конечно, не случайны, но образ Поэта все равно собирателен, и написан, как может убедиться читатель, с любовию.

Ну, а про то, как "Наша маленькая скрипка" отозвалась в жизни, и какая мистика последовала сразу после ее написания, я скоро расскажу.
3

Гитара - любовница Nuriev.Ru

Сегодня был насыщенный день. С утра не дали поработать, - пришел в 11.30, только раскачался, в 13 уже сели водку пить за здоровье новорожденного редактора отдела поэзии. Водку закусывали рыбой разных видов, поскольку поэт еще и рыбак (получил в подарок стульчик-рюкзак со стаканом с логотипом родимого журнала).
Потом поехали с Горюхиным в СП, где Денисову была вручена премия Степана Злобина. Пили водку, закусывали пиццей, запивали баночным квасом, аналогом кока-колы - а рыба требовала воды, воды!
Потом там же состоялось заседание УФЛИ, где мы обсудили творчество отстутствующего липкинца Файзуллина. Рома, ты зря не приехал, тут одна девочка полностью согласилась с твоей позицией в рассказе "Чудовище" - у нее на крашенный глаз даже набежала слеза. Мы, старые мужики пришли к выводу - будь ты здесь, она бы тебе отдалась. Если бы ей было не 15, или тебе было бы не больше 16-ти. Вот так пропускать свои триумфы!
Потом пошли в Театральное пить пиво. Мы с Кривошеевым пили исключительно чай. Был оживленный разговор о набоковской Лолите (спровоцированный все тем же "Чудовищем"), но суть его неважна. Спор прекратил Рустик Нуриев. Он достал из чехла гитару и стал играть. Так до конца вечера и играл все подряд -
от фламенко и джазовых импровизаций до (по просьбе местных революционеров) "Шла дивизия вперед". И вот тут-то наши, по выражению Кривошеева, утомленные литературой души, отдохнули.
На фото Залесова (слева направо): Фролов, Нуриев, Кривошеев.
Надеюсь, всем неуфимцам понятно, что Нуриев - не просто фамилия, да? Мы же тут все чьи-то родственники. Такой у нас город. И пили мы чай в кафе, в театре оперы и балета им. Нуриева. Не РУстема, но РУдольфа.
Глядя, как Нуриев играет, я подумал, что ее, гитару, он никогда не кинет в снег, как он однажды проделал это со своей девушкой. Хотя, - и гитару не щадит, гад. Но и гитара явно мазохистка. О, как она дребезжала под его хлесткими пальцами! Но с какой страстью!
Так они и живут.
3

Однофамильцы

Сижу сейчас, ищу стихотворение к фотке в журнал. О любви к женщине, ребенку - год семьи. Фотка чудная, а вот со стихом... Листаю ахматовых, цветаевых, исаковских, асеевых - интернетный чес, кто попадается. И ничего. Дай, думаю, загляну в...
Но прежде вспомню, как в первом классе после просмотра "Полонеза Огинского" мальчик изъявил желание пойти на скрипку. И тут же был отправлен. Проучившись год, сбежал, но не потому, что скрипка не нравилась, - учитель был неприятен. Этот учитель долго преследовал мальчика, ходил к родителям, к директору школы, но мальчик не вернулся. И хорошо сделал - есть же известный скрипач Игорь Александрович Фролов - полный тезка! То есть ниша была занята, и это есть хорошо. Однако от занятий скрипкой осталось это:
Но где теперь моя маленькая скрипка? Наверное, до сих пиликает про берёзу и рябину, глядя в окно на весеннюю грязь огорода и мечтая, как доберётся когда-нибудь до любимого полонеза, ради которого поселилась и прижилась в этом доме. Вот бы ужаснулись родители (но для этого надо нагрянуть внезапно), узнав о странных музыкальных паузах, о колдовской силе одной из нот. Если тянуть её дольше двух тактов, зубы вдруг отзываются камертонами, загораются оттопыренные уши и сбивается дыхание юного скрипача. Тогда, отложив инструмент, всё тем же смычковым движением мальчишеской кисти...
 Зачем я говорю про несостоявшуюся скрипичную судьбу (кроме, естественно, напоминания о вкусе черной кожи)? Да просто вспомнил, заглянув в поисках стихотворения в стихи
Владимира Гандельсмана. И в который раз уже подумал: как хорошо, что я не стал поэтом - а ведь были потуги!  Это вам не однофамилец, это полный совпад моих альфа и бэта-волн  с его стихами. Достаточно, что я созрел как его читатель - уже большое дело. А писать так не смог бы никогда. Не потому что бесталанен - просто у каждого свой талант. Надо о нем все же написать.
Интересно, что никогда не слышал, как играет мой тезка скрипач:-)