Category: транспорт

3

Прокрустова электричка

Вот и завершился четвертый Прокруст. Он был самым интересным и многочленным, но о его итогах я напишу отдельно - есть мысли по поводу его проведения в будущем с учетом достижений и ошибок в прошлом. А пока - ряд кадров с долгожданного маршрута электрички (я так и не понял - Толпар она или Муса Гареев?.
Уфа-Шакша-Уфа, 17.03 - 18.20

С награждения этого машиниста и началась церемония. В третье свое участие дважды лауреат Прокруста снова не остался без лауреатства. На сей раз он стал первым в номинации "Народная любовь" (208 голосов против 143 у ближайшего хороводоведа - отличный, кстати, рассказ, - Юши Клубкова), - ну а в писательском голосовании был грубо оттеснен на обочину самозабвенно и давно борющейся внутри себя семейной парой Чураевых-Богдановых (хорошо, отскочил, едва не задавили молодые и талантливые!). Но народная любовь - особенно, когда ее зажигает любовь семьи, стоит дороже даже приза от РЖД (так и не расслышал - то ли маркер, то ли "Паркер" - мне сейчас был бы лучше первый, его жирный след на бумаге я еще различаю).

Машинст

окно

вагон

Collapse )

Сам рассказ, участвовавший на конкурсе в ряду 36 поданных - псевдоним Дон Алиготе:

Костина любовь
Я еду в этом тамбуре,
Спасаясь от жары
А. Вознесенский,
«Последняя электричка»
Костя Пешкин любил драться. Особенно, когда двор на двор, – догонять, молотить кулаками, или подпрыгнув с разбега, бить ногой в грудь. Но была у Кости еще одна любовь – тайная. Мама Кости работала в привокзальном буфете, и в летние каникулы брала сына с собой – подальше от дворовых хулиганов вроде Жорки. Тогда-то Костя и влюбился.
А влюбился он в электричку. Ее двери закрывались с мягким стуком, за окном ртутными струями сливались и разбегались рельсы, пролетали, покачиваясь, домики, водонапорная башня, шлагбаум и вереница остановленных машин, тополя, одинокая коза, – и провода меж столбов вздымались и опадали длинными океанскими волнами. Электричка несла Костю, как волшебная птица – в окнах сменяли друг друга сиреневые утра и красные закаты, – а вагон то наполнялся людьми, то пустел, – все текло, все менялось, и только Костя был постоянен.
Электричка даже снилась ему, живая и добрая, говорящая с ним и смеющаяся мелодичным смехом. После очередной махаловки с чужим двором Костя приходил к ней, и она лечила его раны.
Так они жили, пока не случился табачный кризис. Из магазинов, с тротуаров и обочин дорог пропало все курево. Грузинский чай и березовый лист не утоляли никотиновой жажды, и когда Жорка придумал подломить табачный киоск, Костя подписался на акцию. Повязали его одного – отвлек ментов, пока пацаны уходили врассыпную. А повесили на него не только десять блоков "Опала", но и все, что могла недосчитать грядущая ревизия.
Когда он вернулся, жизнь была совсем другой. Теперь, вместо мутного портвейна и плодово-выгодного за рубль две, здесь пили спирт "Роял" и ликер "Амаретто"; "Беломор" и "Астру" сменили "Кэмэл" и "Кент", в киосках "Союзпечати" вместо "Правды" и "Труда" продавали "Спид-инфо" и "Мистер Икс" с голыми девушками на обложках, а Жорка из простого пацана превратился в бригадира бойцов. И электричка тоже изменилась. Стенки ее вагонов пестрели обрывками объявлений и рекламных листков, деревянные сиденья местами были сломаны, местами обуглены, тамбуры от пола до потолка покрывали аэрозольные рисунки и надписи. На каждой остановке в вагон втягивались инвалиды всех мастей – слепые, безногие, обожженные, – ковыляли-катили по проходу с протянутыми руками, толкали перед собой детей с картонными табличками. Несмотря на открытые, а кое-где и разбитые окна, в вагонах пахло перегаром и мочой.
Костя скрипел зубами от ярости, Ему хотелось кого-нибудь отметелить – свалить ударом кулака и попинать, как следует, за то, что тот сделал с его волшебной птицей. Но кого пинать, Костя не знал, а пинать кого попало он не любил. Он был так расстроен, что хотел выйти из вагона, но все же решил совершить прощальный полет – и сел на скамейку у окна, как раньше.
Напротив Кости сидела девушка. Он уже несколько лет не видел девушек так близко – ее голые коленки едва не касались его джинсовых колен. Она подняла голову от журнальчика, который листала, и взглянула на Костю. И словно снежная шапка сорвалась с сердца и хлопнулась мягко в низ живота, – он даже задохнулся от этого небывалого ощущения. Вроде ничего особенного в девушке не было, но на Костю она взглянула так доверчиво, что ему захотелось тотчас обратиться в пса, – тогда у него был бы верный шанс положить свою башку на ее колени, и если бы ее пальчики взяли в нежные горсти его уши, он бы и не вспомнил, что был когда-то человеком, – он остался бы просто ее псом, и перегрыз бы горло всем, кто попробует ее обидеть. Но девушка опустила глаза и больше на Костю не смотрела. Она вышла на Правой Уфимке, и Костя не посмел последовать за ней (это он-то – и не посмел!). Он поехал в своей электричке дальше, глядя прямо перед собой, будто девушка все еще сидела на своем месте.
На следующий день Костя захандрил. Он ругал себя последними – и даже запретными на малолетке и на взросляке словами – почему не заговорил, почему не вышел за ней! Он совершил еще несколько полетов на своей птичке-электричке, шарил взглядом по головам на перронах, ища ее светло-рыжее каре, – и только когда пришла осень, и покрыла девичьи головы платками и капюшонами, Костя сдался.
– Это все от воздержания и безделья – сказал Жорка, разливая по стаканам водку. – Будем лечить сауной и общественно полезным трудом. Со следующей недели выйдешь на сбор дани с вещевого рынка, я тебя рекомендовал. А прямо сейчас – в баню! - Жорка набрал номер, заказал жратвы, выпивки и девочек.
– Темненькая – Анжелка – моя постоянная, – сказал он Косте. – Твоя – светленькая – не помню, как зовут, новенькая она, а кликухи у них все нерусские, с одного раза, да по пьяни, и не запомнишь. Между прочим, нетронутая. Ну, почти... Считай, подарок тебе от братвы.
Баня была недалеко – у маленького озерца на выезде из города. Стоял сырой мглистый сентябрь, желтые листья на деревьях висели мокрыми тряпочками. Уже смеркалось, когда Жорка толкнул дверь бани. Костя вошел следом. Две девчонки в коротких банных халатиках прихорашивались у большого зеркала.
– Вспомнил, – прошептал Жорка. Ее зовут Беатрис. Давай, Пешка, иди в дамки, – засмеялся он, подталкивая Костю.
Костя не двигался. Он смотрел в зеркало, в глаза светленькой, а она смотрела на Костю – тоже в зеркало. И когда она улыбнулась ему – теперь виновато, но так же доверчиво, – он повернулся, рванул дверь и, прохрипев "Покурю", вывалился в темноту.
Матерясь, он бежал вверх, скользя по жидкой грязи. Выбрался на пригорок, к шлагбауму, через который въехали, нашарил в кармане папиросы, закурил. Стоял, глубоко затягиваясь, выдувал судорожно-свистящее: "Сссууу..." И тут откуда-то издалека донесся стук. Там, по мосту через реку, шел поезд. А потом кто-то большой, но далекий, дунул сразу во все трубки огромной губной гармошки. Сильный печальный звук пролетел над осенней землей, и Костя сразу узнал его. Это кричала его электричка, его волшебная, улетающая навсегда птица. Он поднял голову, прислушался, мягчея лицом. А когда звук утих, он бросил окурок, вдохнул полной грудью холодный воздух, и пошел вниз, – туда, где светилось окошко.
3

Обед в Сковородино

Закончил редактуру первой части Бортжурнала "Союз". Историй приросло на треть. Вот одна короткая, лирическая:


В рамках учений борт № 22 на целый день отдали в распоряжение человека с красными лампасами. Что называется, возили генерала. С утра летали с ним и его полковниками по гарнизонам, к обеду прилетели в Сковородино. Там, на каких-то укромных железных путях у какого-то замерзающего озерца, под присмотром танка стоял железнодорожный командный пункт. У генерала в составе был свой вагон, в который и пригласили экипаж вертолета – пообедать.

Столик для летчиков накрыли у самого входа, генерал же со свитой принимал пищу в глубине своего вагона, за перегородкой.

– Коньячок накатывают, – потянул опытным носом командир экипажа капитан Божко.

Правым у него был лейтенант Шевченко, только что списанный с истребителей и теперь переучивающийся на вертолетчика.

– Ну и ладно, – сказал он. – А мы вечером нажремся, да, Фрол?

– Я вам нажрусь, – погрозил кулаком командир. – Учения вот кончатся...

Он хотел сказать еще что-то, но тут к ним подошла официантка.

Под знаком официантки проходит вся летная жизнь. Красивая женщина и вкусная еда, ну или просто женщина и просто еда – все, что нужно летчику кроме неба (и вне семьи). Конечно, официантки бывают разные, но не забывайте – сейчас к ним подошла генеральская официантка! Она была сама нежность и мудрость, она была тонка и светла, она пахла свежестью, и в то же время от нее веяло теплом и обещанием неги, а голос ее был голосом богини, влюбленной в этих трех смертных героев. Нет, в двух, потому что в те мгновения, когда она, стоя подле, спрашивала, что желают товарищи офицеры – хотят ли они уху, грибной суп, эскалоп, кисель брусничный? – борттехник Ф. почувствовал себя не человеком, а псом, которого посадили за стол из жалости или по ошибке. Он вдруг увидел свои руки на белой скатерти – в царапинах от контровки, с въевшимся гипоидным маслом, – при том, что у командира и штурмана руки были чистые, человеческие. Он убрал свои под стол, на колени, словно они были когтистыми грязными лапами. Но запах керосина, который щедро источал его комбез, и который вдруг стал невыносимо резок, словно это животное от страха вспотело керосином, – этот запах нельзя было спрятать под стол. И когда она обратилась к этому грязному животному, – что желает оно? – животное промямлило, что будет то же, что и товарищ капитан...

А когда она принесла поднос и расставляла тарелки, то наклонялась к каждому из них так, словно наливала им благодати, переполняющей ее грудь. И так близко была эта божественная, покоящаяся в глубоком вырезе грудь, что у сидящих непроизвольно открывались рты навстречу ей…

Борттехник Ф. так и не запомнил, что он ел. Отобедав, члены экипажа долго не могли уйти от стола, что-то перебирали в портфелях, перекладывали из кармана в карман, внимательно смотрели на часы, зачем-то качая головами. Но она больше не вышла к ним.

Курили на улице в ожидании высоких пассажиров.

– Когда я прилетаю из командировки, – говорил командир, блаженно выдыхая дым, – жена первым делом наполняет ванну. Она кладет меня туда, притапливает слегка, и смотрит – если яйца всплывают, значит, я ей изменил. Пустой прилетел. Но сегодня прилечу с полными баками...

– А я, – сказал правак, – обязательно до генерала дослужусь. И такой поезд заведу...

«А я, – подумал борттехник Ф., – сегодня ночью, глядя на родинку на ее груди...»

Вдруг полетел снег, мягкий и свежий как ее волосы.